Утрата Я: клиника или новая культурная норма?

Утрата Я: клиника или новая культурная норма?  
Sokolova E.T. Loss of self: clinical phenomena or new cultural norm?
Соколова Елена Теодоровна. Доктор психологических наук, профессор кафедры нейро- и патопсихологии, факультет психологии, Московский государственный университет имени М.В.Ломоносова, ул. Моховая, д. 11, стр. 9, 125009, Москва, Россия.
E-mail: etsokolova@pochta.ru, etsokolova@yandex.ru
Sokolova Elena T. Ph.D., Professor, Faculty of Psychology, Lomonosov Moscow State University, ul. Mokhovaya, 11, str. 9, 125009 Moscow, Russia.

Аннотация  
Феноменология двух типов «утраты Я» - «диффузия» и «нарциссизация» самоидентичности расматриваются в контексте современного культурного пространства России и Запада. Особое внимание уделяется анализу феноменов трансформации и дезинтеграции личностной и социальной самоидентичности в условиях «неопределенности» постиндустриального общества, социальных травм и глобальных социальных преобразований нашего времени. Предлагается клиническая интерпретация особенностей сегодняшнего состояния российского общественного сознания, целостность которого «дефицитарна», «расщеплена», «фрагменты» вовлечены во взаимную вражду; сотрудничество и солидарность отсутствуют. Подчеркивается необходимость междисциплинарного изучения процесса социального становления и распада самоидентичности как единства отношений Я-Другой методологическим инструментарием смежных наук - социальной эпистомологии, клинической и социальной психологии.

Ключевые слова: самоидентичность, общественные катаклизмы, социальная травма, неопределенность, диффузия Я, нарциссизм, «фрагментация», «расщепление», «стабильная нестабильность», враждебность.
Two types of loss of the Self’s phenomenology – identity diffusion and
narcissization – are discussed in the context of modern Russia and
West cultural space. The focus is on analysis of social and personal
self-identity disintegration in the framework of postindustrial
society ambiguity, social traumas and radical reforms of our time.
The clinical interpretation of present-day Russian social consciousness’
features is produced: the deficiency of integrity, “splitting”, mutual
enmity between “fragments”, lack of cooperation and solidarity.
The necessity of interdisciplinary approach to sociocultural
development and disintegration of self-identity in the context of
“Self-Other” relations by methodological instruments of the allied
sciences – social epistemology, clinical and social psychology – is
provided.  
Keywords: self-identity, social cataclysms, social trauma, ambiguity,
identity diffusion, narcissism, “fragmentation”, “splitting”, “stable
instability”, hostility, animosity

Проблема самоидентичности в современной философии и психологии.

Исторически проблема самоидентичности в классической философии Нового времени выступала как проблема Я, при этом Я понималось средоточием, «центром» мыслей, чувств, переживаний и телесных ощущений, обеспечивающих свободное самоопределение личности, гарантию самоидентичности. И хотя в дальнейшем, основные атрибутивные характеристики Я (безотносительность Я собственному телу, существованию Я других людей, прозрачность для самого себя и самодостоверность) подвергались серьезному пересмотру, Я признавалось носителем интенции, свободы воли и ответственности, субъектности, благодаря чему обеспечивалась единство и целостность моей индивидуальной биографии [НФЭ, В. А. Лекторский].
Наиболее радикальная альтернатива классическим постулатам была сформулирована в рамках неклассической и постнеклассической научной парадигмы. Возникли сомнения в возможности существования Я вне его телесной воплощенности и вместилища; в его абсолютной субъективной достоверности и самотождественности, в существовании Я вне существования «внешнего» мира и Другого и их коммуникации; «прозрачности» и самодостоверности для самого себя и для других; роли интуитивных (бессознательных) и рефлексивных процессов в самоисследовании, дифференциации своего тождества и различия с Я других людей, границами Я - Другой, различения внутреннего и внешнего мира и т.д. Так обстоит дело, в частности, с признанием  тела «точкой отсчета» в конституировании объективной структуры опыта, его пространственно-временных координат, границ, а также важности выполнения телесностью сложных коммуникативных функций, связанных с возможностью опознавания меня другими людьми или введения их (и самого себя) в заблуждение. Реальные или «воображаемые» (как, например, «фантомные боли») телесные дефекты или мозговые дисфункции способны порождать серьезные трансформации картины мира и собственного Я. Кроме того, телесные ощущения и проприоцептика составляют чувственную основу уверенности в своей целостности и самотождественности, что может грубо нарушаться при патологии разного генеза. Известный американский невролог приводит самоотчет пациента с локальными поражениями мозга и потерей проприоцепции: «К ужасу своему, я обнаружил, что временами гораздо слабее прежнего осознавал себя и свое существование... Мне беспрестанно хотелось осведомиться у окружающих, по-прежнему ли я Джордж Дедлоу или нет, но, предвидя, сколь нелепыми показались бы им такие расспросы, я удерживался от них, еще решительнее вознамериваясь отдать себе точный отчет в своих ощущениях. Временами убеждение в том, что я не вполне я, достигало во мне силы болезненной и угрожающей  в своих ощущениях [Сакс; 2006: 84].
В эру высоких био- и информационных технологий кардинально изменяются базовые представления о личном и социальном пространстве. В силу изменчивости и множественности параметров, определяющих топографию и границы социального и личного пространства [Марцинковская; 2013] границы Я, с которыми человек идентифицируется, постоянно расширяются и, возможно, в нашем «пост-человеческом» будущем «вместилище» Я будет находиться далеко от своего биологического носителя или окажется вовсе отделенным от своей телесной субстанции, тем более, что уже сейчас оно «рассеивается» по телу глобальных информационных систем.  
В рамках неклассической парадигмы в гуманитарных дисциплинах Я не мыслится вне процесса взаимодействия с другими людьми, определенной культурной ситуации, места и времени; именно «через» других мы становимся самими собой. Сама способность субъекта полагать свое Я в качестве объекта исследования предполагает сложнейшее взаимодействие и переплетение эмоциональных и рефлексивных процессов, требует «разделения» Я на наблюдаемое и рефлектирующее, децентрации с Я на позицию воображаемого другого человека, достижимых только в диалоге-«встрече» с Другим как с равноправным и равноценным человеческим существом (М. Бубер, М. Бахтин).  Восприятие меня другим необходимо для самоосуществления, поскольку только благодаря Другому и его «избыточному» видению моему осознанию открываются мои переживания, мысли и чувства и весь окружающий мир в его недоступной мне одному полноте.  
Несколько иной взгляд на социальность Я присутствует у Ж.-П. Сартра, для которого неизбежная связанность Я с миром межличностных отношений, «вплетенность» в ткань социальной жизни порождает неизбежные проблемы различения границ Я - Другой, своей и чужой точки зрения, своей и «чужой» персональной территории, чреватые многими тягостными эмоциональными состояниями [Сартр; 2000]. Если только в глазах Другого как в зеркале может отразиться наше истинное Я, то с другой стороны это означает, что мы оказываемся голы и беззащитны перед Другим, «прозрачны» и бесконечно зависимы от него. К тому же, взгляд  Другого, следящий и подсматривающий, скорее всего исказит, чем представит в истинном свете мое Я – поэтому Другой – скорее мой недружелюбный двойник, чем я сам. Подобная «паранойяльная» картина восприятия себя в пространстве социальных отношений свойственна далеко не всем, хотя в повседневности многим знакомы застенчивость, страх публичных выступлений или боязнь выглядеть смешным («гелатофобия»); в своем клиническом выражении встречается у людей, глубоко прячущих невыносимое («токсичное») чувство стыда перед лицом реального или воображаемого Другого. Так, в традиции экзистенциализма Р. Лэйнг в своей знаменитой книге «Расколотое Я», описывает нарушение самоидентичности шизоидов, характеризующееся утратой чувства своей неотъемлемой тождественности, неизменности вещей, надежности окружающих природных процессов.  арактерным признаком, отмеченным Лэйнгом, здесь является утрата собственной автономности и цельности Я, когда оно не может переживаться ни отделенным от другого человека, ни связанным с ним. Сходные феномены своего рода «стигматизациии» и отчужденности от других, описывались при изучении самовосприятия людей с реальными или мнимыми дефектами внешности, увечьями, избыточным весом, а также у людей с диссоциацией телесной организации и социального гендера [Соколова; 2009], [Тхостов; 2002]. С точки зрения М. Фуко, конструкция «безумия» Другого в общественной жизни выполняет функцию исключения последнего из социальных институтов.  Внутри индивидуального сознания происходит то же самое: «для того, чтобы освободиться от неразумия, разуму понадобилось создать угрожающий его самотождественности образ другого, – и это был человек безумный (столь же осуждаемыми стали человек перверсивный, человек преступный)» [Подорога; «Другой», НФЭ]. По существу, Фуко «разоблачает», таким образом, манипуляции государства, равно, как и уловки нашего сознания, одинаково призванные выполнять репрессивные функции контроля – извне и изнутри, не допуская сильных вариаций поведения и контролируя субъективно приемлемый образ Я [Фуко; 1997].  
В рамках неклассической парадигматики Я также перестало трактоваться гипостатически, со времен З. Фрейда оно предстает в своем становлении, развитии, многослойности, гетерогенности и «непрозрачности». Э. Эриксоном впервые были описаны случаи «утраты» самоидентичности, ее кризисов и ее диффузии в разных культурных «средах», в эпохи социальных катастроф и радикальных перемен [Эриксон; 1996]. Напротив,
достижение субъективного чувства единства и самотождественности пролагает себе путь «сквозь» многообразие социальных ситуаций и исполняемых «ролей», становится достаточно устойчивым и прочным, «собирающим» Я и удерживающим его от распада и «рассеяния».

Самоидентичность в условиях глобальных социальных катастроф.

История культуры    века показывает, как каждое послевоенное время формирует очередное «потерянное поколение» и заостряет внимание к философским и психологическим аспектам ситуации кризиса индивидуального самоопределения и необходимости внутреннего выбора между сохранением сложившейся самоидентификации или отказу от нее. Так, нацизм и  олокост всколыхнули проблематику «слишком человеческого» в человеке – внутренней свободы, совести, стойкости, но также и заставили обратиться к изучению многообразия проявлений деиндивидуации и утраты Я – феноменам фанатизма, беспредельной жестокости, полного подчинения системе, приказу, авторитету, власти (Френкель-Брунсвик, Эриксон, Милгрэм, Зимбардо). В фокус пристального внимания социальных и клинических психологов попадают «пограничные ситуации», феномены «непереносимости неопределенности», «диффузии» самоидентичности, экзистенциальные переживания вины и стыда как нравственных последствий «цены» выживания в жестко регламентированных условиях концлагерей или тоталитарных режимов, на грани жизни и смерти. В этой связи интересно вспомнить впервые опубликованную в 1963 году книгу  анны Арендт «Банальность зла», где автор занимает бескомпромиссную нравственную позицию в оценке «случая Эйхмана». Согласно Арендт, Эйхман не был человеком необычным, не был он и садистом, а был заурядным обывателем, «типичным представителем» рьяных служителей власти, тех, кто лично участвовал в уничтожении представителей «неарийских» рас. Что составляло его отличительные черты, так это виртуозная способность к самообману и самооправданию, лицемерие и ханжество, а также присущий ему формально-бюрократический стиль мышления, засоренность сознания обезличенными канцеляризмами-клише и высокопарными эвфемизмами, служившими для избегания само-осознания и сокрытия правды о самом себе [Арендт; 2008]. Именно эта особая ограниченность не только умственных способностей Эйхмана, но и скудость и ущербность его Я, «банальность» как дефицит «глубины» и  личностной индивидуальности, узкий прагматизм и аморализм делали его неуязвимым по отношению к чувству вины и личной ответственности за содеянное. Арендт же настаивала на неотменяемости личной ответственности даже в условиях давления обстоятельств или сложности и многозначности («неопределенности») ситуации нравственного выбора в «пограничных» жизненных обстоятельствах. С иной позиции интерпретацию, как известно, получили исследования Милгрэма и Зимбардо психологических детерминант жестокого поведения, на первый план выдвигавшие социально-ролевые и ситуативные факторы жестокости, а также принятие социально диктуемых «правил игры» и, как следствие, - психологическая оправданность повиновения требованиям авторитета и даже сотрудничества с насилием и насильником. Подобная концептуализация причин феноменов жестокости и покорности нашла развитие, на наш взгляд, благодаря психологической рефлексии опыта «исторической травмы», а также отдаленных последствий переживания насилия и унижения в условиях концлагерей или насилия иного рода.
Как известно, многие вещи мы начинаем воспринимать по-новому, изменяя привычный ракурс, применяя новую «оптику» или, когда старые представления показывают свою несостоятельность; в том числе и сложившиеся представления о своем Я. Так, уцелевшим после Второй мировой войны и  олокоста, прошедшим нечеловеческий путь насилия и унижений пришлось заново оценивать себя в мирное время в свете психологической
«цены», заплаченной ими за собственное выживание – выдержали не все, кончали с собой, испытывали невероятные муки стыда и вины [Леви; 2011]. Позволю себе в этой связи процитировать фрагмент из книги известного голландского философа Франклина Анкерсмита: «Травматический опыт, - пишет он, - слишком ужасен для сознания: этот опыт превышает наши способности его осмысления… Травматический опыт отчужден от «нормального» восприятия мира» [Анкерсмит; 2007: 457]. Восстановление же Я и преодоление травмы становится возможным, когда собственная «рана» осмысливается как общечеловеческая драма, как личное противостояние социальному злу, через обретение новых жизненных смыслов и внутренней свободы, как это собственной жизнью показали такие разные Я. Корчак, Б. Беттельгейм, В. Франкл, Г. Померанц.
Таким образом, всплеск интереса к проблеме самоидентичности в шестидесятые годы прошлого столетия (и только усиливающийся в настоящее время, но по другим причинам) во многом обязан необходимости осмысления «опыта исторической травмы», собирания и «удержания» от разрушения своего личного Я перед лицом ряда исключительных по значимости исторических событий и катастроф   -  I века. Важно было обсудить и прояснить целый ряд проблем, имеющих экзистенциальный смысл для нескольких поколений людей, выживших в ситуации небывалых социальных катаклизмов и потрясений. Ими стали проблемы личного противостояния деструктивному окружению и, прежде всего, сохранения самоидентичности (ответственности, жизнестойкости и верности себе как само-тождественности) в обстоятельствах личного вовлечения в водоворот глобальных исторических крушений.  
Распад и расщепление российской социальной идентичности нашего времени
В последние десятилетия явления «разорванности» единства исторического опыта и кризиса коллективной самоидентичности фиксируются в России после фундаментальных общественно-политических и культурных трансформаций рубежа восьмидесятыхдевяностых годов. Впечатляет последняя книга Светланы Алексиевич, составленная из воспоминаний и свидетельств тех, кто остро ощущает свою сегодняшнюю невостребованность, «изжитость», для кого общественно-политические перемены стали тяжелой психологической травмой. Не сталинские репрессии, не Отечественная война, а события перестройки и девяностых годов оказались для них непосильным травматическим опытом, поставившим под сомнение смысл всего прожитого ими на протяжении    века, разрушающим их базовые ценности и сложившуюся самоидентичность. Вот несколько выдержек из текста этой книги, высказывания обычных «людей толпы»: «Как я завидую людям, у которых была идея! А мы сейчас живем без идеи.  очу великую Россию! Я ее не помню, но знаю, что она была. – «Была великая страна с очередью за туалетной бумагой…Я хорошо помню, как пахли советские столовые и советские магазины» [Алексиевич; 2012: 38]. - «Все время говорим о страдании… Это наш путь познания. Западные люди кажутся нам наивными, потому, что они не страдают, как мы, у них есть лекарство от любого прыщика. Зато мы сидели в лагерях, в войну землю трупами завалили, голыми руками гребли ядерное топливо в Чернобыле… И теперь мы сидим на обломках социализма. Как после войны. Мы такие тертые, мы такие битые. У нас свой язык…Язык страдания…» [там же: 40]. Важными бинарными оппозициями, конституирующими устойчивое самоопределение Я-среди-Мы, здесь выступают отождествление личного и общественно-идеологического, идеализация «своего» и обесценивание «другого», компенсаторно-преувеличенная ценность исторического опыта общенационального страдания и подчеркнуто-пренебрежительное отношение к материальным ценностям; ностальгия и острое чувство утраты Я.
Как мы видим, общественное сознание эпохи так называемого постмодерна (Россия отчасти сейчас переживает этот период) склонно к «психологизации» и, осмысливая
общественные процессы и социальные потрясения сквозь призму эмоциональных состояний и экзистенциальных переживаний конкретных людей, их самоидентификаций, все больше прибегает к «языку» психологических и даже клинических теорий и соответствующей семантики. У людей «той эпохи» главной и консолидирующей ценностью было «выжить», «выстоять», сохранить верность себе (устойчивость и постоянство самоидентичности) вопреки всем неблагоприятным жизненным обстоятельствам, войнам, бытовой неустроенности или тоталитаризму власти. Сегодня российское общество, развивающееся в сторону высоких технологий и глобальных информационных систем, в попытках самоопределения далеко не так монолитно; скорее оно стратифицировано по множеству оснований (материальных, культурных, образовательных, ценностных и т.д.) и «расщеплено» на множество мало сопоставимых и подчас воюющих друг с другом «осколков».  
Речь здесь идет о процессах, описываемых в психологических терминах, по большей части заимствованных из клиники расстройств личности, таких как «фрагментация», «расщепление», «нестабильность» и парадоксальное сочетание несоединимого [Кернберг; 2000]. В основании подобной культурной дезинтеграции, по нашему мнению, лежит парадоксальность противоположно направленных и крайне поляризованных векторов развития – тенденции к глобализации и, противоположная ей – стремление сохранить и законсервировать традиционные национальные культурные особенности. Нет также согласия в определении основных задач социо-культурной самоидентификации: отсутствует единая историческая память, следовательно, нет и разделяемого всеми пространства общечеловеческих и национальных ценностей. Противоположны представления о Я и Мы, границах и критериях «своего» и «чужого», Я и Они; объединяющим является лишь пессимистически-паранойяльное отношение к «чужому» и ощущение бесперспективности настоящего и будущего. Это явление вряд ли можно объяснить только исходя из известного постмодернистского тезиса о принципиальной множественности социальных ролей и самоидентификаций в современном мобильном и непредсказуемо-меняющемся обществе с его многообразием культурных контекстов и необходимостью «встраиваться» в «локальные» общности, слишком сильно различающиеся по правилам и устройствам. Речь идет, на мой взгляд, о всеохватывающем процессе культурно-исторической и индивидуальной дезинтеграции, о ярко выраженных явлениях неопределенности и расплывчатости в самоопределении, которые в силу их распространенности «аккуратно» квалифицируются как «пограничные» между нормой и патологией. «Раскол и растущий градус ненависти — следствие общей ментальной неустроенности россиян. Она даже страшнее, чем неустроенность бытовая. Люди не видят будущего. Их настоящее либо определенно мрачное, либо мрачно неопределенное» - это из публикации Семена Новопрудского «Рост ненависти на душу населения» [Газета.ру, 24.01.14. http://www.gazeta.ru/comments/column/novoprudsky/5863193.shtml ].
Еще один пример. В исследовании мотивации жителей одного из районов Белгородской области выяснялась оценка крестьянами своего уровня жизни, заинтересованность в переменах и стимулах развития сельскохозяйственного предпринимательства. Выяснилось, что «материальных потребностей у этих людей нет, эмоциональных тоже. То есть мотивировать их нечем. Каждый второй сказал, что ему не нужен туалет в доме. Двадцать восемь процентов не видят необходимости в душе, тридцать пять - в легковом автомобиле. Шестьдесят процентов ответили, что не стали бы расширять свое личное подсобное хозяйство, даже если бы представилась такая возможность. Такое же количество, шестьдесят процентов не считают воровство зазорным… пять процентов в принципе готовы к предпринимательской деятельности, но прогнозируют очень негативную реакцию окружающих на свои действия и не решаются» [«Другой народ» /http://besttoday.ru/read/5183.html/] Мотивация и представление о себе человека современной российской глубинки впечатляет и озадачивает: люди не видят для себя
смысла в развитии новых производств, в созидании и каком бы то ни было изменении статуса кво, принимают ужасающую убогость собственного быта без недовольства, не обременены моральными ограничениями и при этом чрезвычайно зависимы от мнения своего ближайшего окружения, живущего в такой же бытовой неустроенности. Их представлениям о будущем свойственна «мечтательная неопределенность» вместе с надеждой на чудесное и магическое его изменение наряду с пассивно-смиренным принятием существующей в настоящем нищеты.  
Результаты этого частного исследования в принципе не расходятся и с данными одного из последних опросов Левада-центра. Прошедший 2013 год, по мнению подавляющего большинства опрошенных россиян (70-85%), окрашен негативными переживаниями, такими как подавленность, тупиковость, бессмысленность и отсутствие перспективы будущего, тоска по традиционализму и патернализму, апатия, пассивность и агрессивное неприятие инаковости [Липский; 29.01.2014]. Оба примера свидетельствуют об общественной стагнации, выраженном смысловом вакууме, отчетливом предпочтении сохранения сегодняшнего стабильного неблагополучия пугающей неопределенности будущего.
Но сравним теперь психологическое состояние этого пласта нашего общества с портретом, по-видимому, немалочисленной группы современных молодых образованных людей, активно стремящихся к карьере и высокому уровню жизни («поколение игреков»). «Они так и плещут энергией, хоть ведра подставляй. И поэтому они — движущая сила многих проектов, реализуемых сейчас…Они не видят преград перед собой, проходят сквозь стены…Они стремятся расти и развиваться, причем быстро, потому у них очень сильно желание не просто работать, а влиять своей работой на мир». С этим желанием связана и высокая социальная активность «игреков» они работают не просто ради денег, а хотят самореализации — личностной и творческой — в новых проектах» [Амбициозные и бессмысленные». Журнал «Эксперт», №3, 13 января, 2014].  
Сопоставление этих двух психологических «зарисовок» позволяет заключить, что в России, по-видимому, традиционалистские компоненты общественного сознания сегодня со-существуют с чертами самосознания человека самореализующегося эпохи postmodernity, а становление новой самоидентификации происходит в «челночном» режиме, в результате чего складывается мозаичная структура интериоризованной персональной самоидентичности. Используя метафору «деструктивного нарциссизма», предложенную британским психоаналитиком Гербертом Розенфельдом [Розенфельд; 2008], можно заключить, что одни части современной российской идентичности энергетически заряжены амбициозностью, перфекционизмом, грандиозностью и нарциссизмом, т.е. отвергают преемственность традиций, ограничения, общепринятые нормы и многие моральные табу (склонны к т.н. трансгрессии); они эгоцентричны, не обременены чувством долга и ответственности, «играют в жизнь», предпочитают «позитив» и ценят перемены исключительно как развлечения, по-детски сосредоточены на самих себе и самовыражении. В то время как другие стороны самоидентичности мотивационно истощены, пассивны, враждебно-недоброжелательны, депрессивны, лишены ресурсного потенциала развития и «связаны» поверхностно понимаемыми патриархальнотрадиционалистскими установками и паттернализмом; изменений страшатся и избегают; зависимы от сильной власти и «обожествляют» ее, предпочитают «цепляться» за наличную ситуацию, несмотря на общую неудовлетворенность условиями и качеством жизни.
Картина, достаточно парадоксальная и свидетельствующая в пользу уже клинического диагноза состояния массового сознания россиян – его пограничной и расщепленной организации, когда «части» Я - каждая по-своему – ущербны, лишены точек
соприкосновения, не принимают и не понимают друг друга и избегают взаимодействия, «целостность» отсутствует, а ее «симулякр» достигается за счет «кентаврического» соединения несоединимого, приобретая черты «устойчивой нестабильности», вопреки собственным же мечтам о возврате к счастливым временам «застоя».
Очевидно также, что содержание российской ментальности «отстает» от динамично происходящих социальных изменений и постоянно «регрессирует»: для него все еще остается актуальной задача сохранения неизменности (или даже возврат к прошлой) социо-культурной идентичности и защита от негативно оцениваемой, недружелюбной и агрессивно вторгающейся непредсказуемой цивилизации западного типа. Последней атрибутируются черты «чуждости», угрожающей «лишением» традиционных ценностей и привычного жизненного уклада. Проблема же развития «мобильных» аспектов идентификаций, отвечающих стремительно меняющимся условиям существования российского общества в глобальном мире, отодвигается на периферию.  
Для западного человека «….проблема, мучающая людей на исходе века, состоит не столько в том, как обрести избранную идентичность и заставить окружающих признать ее, сколько в том, какую идентичность выбрать и как суметь вовремя сделать другой выбор, если ранее избранная идентичность потеряет ценность или лишится ее соблазнительных черт» [З. Бауман; 2002: 182]. Для российского же менталитета, по всей видимости, характерна большая палитра и пестрота в вариантах самоидентификаций, в целом, тяготеющих к противостоянию абсолютов и полярностей - либо традиционализма и ригидной стабильности, либо диффузной изменчивости и безграничного нарциссического самоутверждения и перфекционизма. Этот вывод до некоторой степени подтверждается и результатами одного из последних опросов общественного мнения россиян, где проводился анализ динамики базовых ценностей в период с 2006 по 2014 год. «Обездоленность, дефицит социальной справедливости – больное место в сознании людей» - пишет В. Соколов в «Независимой газете», 60-75% россиян мечтают о возврате в советскую политическую систему, идентифицируют себя с сильным государством и сильной властью и негативно относятся к Западу, к его политике и демократическим ценностям. У сегодняшнего среднего россиянина также крайне слабо выражены надличные ценности, связанные с заботой об экологии, благополучии других людей, о равноправии и терпимом отношении к ним, и, наоборот, крайне высока значимость противостоящих им «эгоистических ценностей», средний россиянин сильнее, чем жители большинства других включенных в исследование европейских стран, стремится к богатству и власти, а также к личному успеху и социальному признанию [Магун, Руднев; 2010]. Иными словами, «ткань» общественного сознания современных россиян пестра, напряженность внутренних противоречий между социальными группами и стратами достаточно сильна, вектор экономического развития страны – неопределенен, а очертания ее географического пространства и направления культурного развития в последнее время стремительно меняются. Все это означает, что человек в сегодняшней социо-культурной ситуации поставлен перед лицом множества персональных и ответственных выборов, что создает особую экзистенциальную тревогу – тем большую, чем более «простым» образом «устроена» его когнитивная система, чем он более зависим от непосредственных влияний макро- и микросоциального окружения, чем менее он толерантен к неопределенности и способен «обращаться» с ней конструктивно.  

Риски распада самоидентичности в условиях неопределенности.

Вообще говоря, непрогнозируемые социальные катаклизмы («бифуркации») и возрастание сложности организации культурного целого, как известно, составляют отличительную черту современного общества «постмодерна» с его готовностью к широкомасштабным изменениям, риску и «широте» возможностей индивидуального
выбора, а также принятию сверхценности индивидуального своеобразия и личной автономии, высокой толерантности к разнообразию культурных контекстов и в целом – к ситуации неопределенности. Именно «неопределенность» становится ключевым понятием и теоретической рамкой, объединяющей как вариативность и многообразие феноменов индивидуального и общественного сознания, так и область собственно клинических расстройств самоидентичности.
Внутри постнеклассической парадигмы в психологии различают объективную и субъективную неопределенность: неопределенность окружающей среды связана с природной, технологической и социальной непредсказуемостью и высокой частотой эксцессов бифуркации; внутренняя или субъективная неопределенность имеет отношение к переживанию базовой онтологической тревоги, неуверенности в себе и собственной идентичности, а также к семантической и смысловой многозначности и признанию ограниченности познавательных возможностей субъекта, принятием собственного «несовершенства».  
Термин «толерантность к неопределенности», как известно, был введен в середине прошлого века в теории авторитаризма Т. Адорно и Э. Френкель-Брунсвик [Adorno, Frenkel-Brunswik, Levinson, Sanford; 1950] и трактовался как предпочтение разных форм политического устройства в зависимости от способности субъекта справляться с сложной организацией общественной жизни, свободой и ответственностью: нетерпимость к неопределенности влечет за собой установление жесткого порядка, регламентацию и подчинение частной жизни абсолютному социальному контролю и тоталитаризму власти. В дальнейшем в феномен неопределенности стали включать широкий спектр эмоциональных, когнитивных и поведенческих реакций, возникающих в ответ на незнакомые, сложные, неожиданные или многозначные по своей возможной интерпретации стимулы, ситуации или любые другие качества информации, взаимодействие с которыми сопряжено с необходимостью выбора из «поля» «интерферирующих» альтернатив [Белинская; 2007], [Корнилова; 2010]. В этих условиях взаимодействие с социальным или предметным окружением происходит на разных уровнях сознания, описывается как бессознательная защита или осознаваемый копинг, направленные на процесс «снятия неопределенности», «структурирования», «трансформации неопределенности» путем преобразования первоначального хаотического или слабо-структурированного материала в некоторую упорядоченную и осмысленную структуру - образ, идею, символ, слово [Соколова; 2009, 2012]. В частности, категоризация является таким примером когнитивной стратегии преобразования «хаоса» неопределенности в связное целое, разворачивающейся на разных уровнях сознания [Дж. Брунер, 1971]; выбор «внутренней» точки отсчета также позволяет «снять» двусмысленность ситуации вследствие конкурентных фигуро-фонных отношений  [Witkin; 1981]; можно также обратиться к представлению о материнских функциях Другого («ментализации») в интеграции, «контейнировании», «собирании» и означивании «невыносимых» и неоднозначных переживаний, переполняющих младенца или пациента с «диффузным» Я [Bion; 1967], [Bateman, Fonagy; 2004].  
Напротив, «бегство от неопределенности» скорее свидетельствует в пользу «хрупкости» Я, высокого уровня тревожности и субъективного неблагополучия, а предпочтение устойчивых традиций, авторитарного стиля власти и сопротивление изменениям может быть интерпретировано как проявление бессознательных и примитивных психологических защит против избыточного и субъективно невыносимого стресса и дискомфорта перед лицом неизбежности персонального выбора. Это подтверждается и рядом эмпирических исследований, которые свидетельствуют о наличии стилевых, возрастных, клинических и межкультурных различий в пороге переносимости неопределенности [Соколова, 2012]. По некоторым данным, пороги неопределенности
будут варьировать под влиянием ценностных установок индивидуализма-коллективизма, маскулинности-фемининности, дистанции и предпочитаемой плоскости отношения к власти и социальному контролю [Hogg; 2007]. «Порог» индивидуальной переносимости неопределенности подвержен также и ситуативным влияниям и может определяться социальным статусом индивида в группе и внутри-групповой динамикой [Белинская; 2009] .  
В иных ракурсах и гранях предстает проблема неопределенности как имеющая историкокультурные и философские измерения. Обсуждая тезис об «объективности субъективного» В. П. Зинченко, не без юмора, перечисляет принципиальную неизбывность неопределенности, утверждая, что «определенность» психического, накрепко привязанная к принципу детерминизма в науке, по сути, не более, чем химера, в то время, как неопределенность как атрибут всего живого и развивающегося – вездесуща и являет себя как: «неоднозначность восприятия, многозначность слова, амбиваленность эмоций, множественность мотивов, ценностей, полифония сознания, открытость образа, неопределенность развязки в борьбе мотивов, в соревновании и противоборстве познания, чувства и воли, происходящих в нашей душе» [Зинченко; 2007: 17]. Всякое «снятие неопределенности, с точки зрения автора, неизбежно вновь порождает неопределенность, и в этом смысле, последняя неотделима от «текучести» самой жизни, противоположностью которой выступает определенность смерти.
Параметр социокультурной неопределенности рассматривается также в контексте эволюционных процессов, как неустранимый атрибут всякого движения саморазвивающихся систем, с необходимостью порождающий «надситуативную активность» субъекта, новые формы культуры, новые способы действия в социуме. «Благодаря внесению неопределенности в строго детерминируемую систему культуры, - пишет А. Г. Асмолов, - данная культура приобретает необходимый резерв внутренней вариативности, становится более чувствительной и подготовленной к преобразованию в ситуациях тех или иных социальных кризисов» [Асмолов; 2012: 38]. При этом адаптивные (стабилизирующие) и надситуативные деятельностные стратегии являются необходимыми моментами целостного эволюционного процесса, обеспечивающими и развитие, и его «удержание» в определенных границах и, по всей видимости, маркируют разный уровень саморазвития субъекта – индивидный и личностный.  
Один из современных социологических и психологических дискурсов проблемы неопределенности сосредоточен вокруг проблемы свободы индивидуального выбора идентичности (и даже ее произвольного «конструирования») в условиях глобализирующегося «общества риска». В мире хаотически меняющихся ценностей, расплывающихся границ между дозволенным и запретным, высшей ценностью становится свобода маневра (точнее – манипуляции) и личного произвола в «переиздании» и произвольном конструировании собственного Я (ценностей, телесного облика, пола), также неустанной шлифовки фасадного и фальшивого образа Я [Бек; 2000], [Бауман; 2002], [Соколова; 2009].
Складывается парадоксальная ситуация: современный человек в открывшихся просторах свободы-неопределенности не может осуществить ни один акт выбора самоидентичности без страха эту свободу утратить, обретя ограничения предопределенности и ответственности. Он обречен на постоянный и не приносящий удовлетворения, не завершаемый процесс поиска и «примерок» разных идентичностей, при этом его Я остается некоторой пустой полостью или ускользающей химерой; обнаруживается его своеобразная «диффузия» - феномен, достаточно изученный в клинической психологии Я [Кернберг; 2000], [Akhtar; 1984]. Свобода, которая могла бы стать фактором саморазвития и самосовершенствования, в подобных условиях рискует обернуться страхами, тревогами
и разочарованиями, связанными с любым выбором и любыми попытками ответственного самоопределения. Здесь возникает феномен, «парный» феномену непереносимости неопределенности, который можно было бы по аналогии назвать страхом всякой определенности, конкретности, смысла, «подпитывающим» и поддерживающим состояние внутренней неопределенности, диффузности Я или «хамелеонообразной» всеядности, что в результате превращается в безликость и пустоту. «Уход в неопределенность» с клинической точки зрения также можно понять как защитную функцию, когда «размытость», «расфокусированность» создают что-то вроде «слепого пятна» в самовосприятии и восприятии Другого, препятствуя категоризации и смыслообразованию, в то время как «уклончивость» путем манипулятивных маневровсамозащит предотвращает открытое столкновение со сложной реальностью переживаний Я (утратой, болью, стыдом и виной) и межличностных отношений [Соколова; 2009, 2012]. В результате условия неопределенности из предпосылок свободы превращаются в благодатную «питательную среду» для расцвета морального релятивизма и «деконструкции» традиций человеческой солидарности; в фетиш возводятся ценности вечного движения, личного совершенства, молодости и бессмертия. Прибавим к перечисленному страсть к развенчиванию и «разрыву» исторической преемственности, культ бездушия и цинично-манипулятивного отношения к Другому, а также отказ от деятельного участия в общественной и политической жизни - и готов «портрет» «типичного» человека современности, которого называют неонарциссом [Липовецки; 2001].
Расцвет культуры «psy» (или нарциссизма) как движение в сторону психологизации общественной жизни были спровоцированы (в том числе) «затуханием» революционных и либеральных процессов на Западе шестидесятых годов, нарастанием социального и политического пессимизма и вызвали ценностный поворот к индивидуализму, к простым радостям приватной жизни, к предпочтению обыденного и персонального, приоритета переживания-осознавания Я перед социальным поступком, отказ от регламентации, порядка и «сухой» рациональности. Спустя полвека, правда, оказалось, что «психологическая реальность» с ее заботами об улучшении качества жизни, духовном и телесном самосовершенствовании выглядит «суррогатом», не приносящим истинного удовлетворения. И современный человек вынужден прибегать к все новым и новым суррогатам, тем самым создавая все новые виды аддикции, избегая внутренней пустоты и в попытке наполнения Я хоть каким-то смыслом. В то же время активные деятельные отношения человека с социумом все больше подменяются их виртуальным подобием, а реальное саморазвитие - разнообразными эгоцентрическими практиками самосовершенствования и самоудовлетворения.  

Заключение.  

Распространенность в современном обществе различных вариантов нарциссизма заставляет относиться к этому феномену и сопутствующему ему перфекционизму неоднозначно - как к «продукту» провокативных веяний постмодернистской культуры и клиническому явлению одновременно, мультифакторная (в том числе – и социокультурная) природа которого все еще недостаточно изучена. Подобно тому, как утрачивает целостность, секуляризируется и индивидуализируется современное общество потребления, так и Я человека подвергается процессу фрагментации вследствие избыточной поглощенности эгоцентрическими интересами, эмоциональной сосредоточенности на самом себе и изобилия предлагаемых социальными институтами способов телесной и душевной «бьютификации». Согласно психиатрическим статистическим руководствам нарциссизм (шире – пограничное личностное расстройство) часто сопровождает широкий круг психических заболеваний и нарушений поведения - аффективную патологию, аддикции и  суициды [Кернберг; 2000]. Психологическим
консультантам и психотерапевтам широкого круга приходится иметь дело с пациентами нового типа, чьи жизненные неудачи обусловлены в первую очередь серьезными характерологическими патологиями, затрагивают самые чувствительные стороны их самооценки, а глубина дезадаптации может угрожать самой жизни. Таким образом, новая социокультурная ситуация порождает и «нового пациента» в пространстве психотерапевтических практик, что требует критического анализа многих классических постулатов в области теории и практики психотерапии, культурной специфики и границ применения [Бурлакова, Олешкевич; 2011], [Соколова; 2009], [Соколова, Чечельницкая; 2001].  
В последнее время стал заметен интерес к проблеме самоидентичности и в отечественной психологии, особенно в области социально-психологического знания. Появилось несколько обзорных публикаций, в которых намечается постановка проблемы, очерчиваются контуры будущих междисциплинарных исследований, реинтерпретируются концепции и апробированные ранее парадигмы Я в новой перспективе, чему немало способствует, на наш взгляд, осознание масштабности произошедших за последние десятилетие социокультурных трансформаций [Андрева; 2012], [Белинская; 2007], [Гусельцева; 2013], [Труфанова; 2006].
Клиническая психология, со своей стороны, все более склонна рассматривать клинические феномены со стороны их культурной обусловленности, принимая во внимание тот факт, что патопсихологическая квалификация определенных «симптомов» может носить культурно-релятивистский, а не всеобщий характер, как это вытекает из ряда этно-психологических исследований. Например, Пенг и Нисбет, анализируя подходы философов и историков Запада и Востока, утверждают, что мышлению народов Востока присущ особый эпистемологический подход: там, где западная диалектика ищет противоречия и диалектически снимает его, восточная диалектика допускает и даже принимает противоречия, не пытаясь их исправить; к тому же она гораздо более толерантна к динамическим процессам изменения и неустойчивости [Мацумото; 2003]. Интересно, «работает» ли на Востоке столь популярная на Западе и у нас когнитивная психотерапия, предполагающая коррекцию, например, «нечувствительности к противоречиям», одного из наиболее распространенных симптомов нарушения критичности и расстройства мышления при истерии? Вместе с тем, процессы глобализации в культуре могут постепенно приводить к известной универсализации симптомов и жалоб, нивелируя тем самым кросс-культурные различия, «копируя» и «подстраивая» восприятие здоровья и болезни под тиражируемые образцы и ценностные установки. Возникает закономерный вопрос, в какой мере правомерна логика предпринятого нами анализа «нарушений» личностной и социальной идентичности нашего времени с учетом отсутствия сравнительных кросскультурный исследований в этой области? Насколько действительно, «Россия – не Европа»? Или – Европа?...
«Тенденция к междисциплинарности и интеграции научного знания,- замечает М. Гусельцева, - реализуется в истории науки двумя потоками: от смежных наук к психологии и от психологии к смежным наукам» - [Гусельцева; 2013], как интеграция социальной психологии и патопсихологии [Андреева; 2012]. В этом смысле, привлекая внимание к клинико-психологической трактовке некоторых феноменов личного и общественного сознания, мы поступаем в согласии с той традицией постнеклассической науки, основы которой заложил еще З. Фрейд, сформулировавший принципиально новые пути исследования душевной жизни на основе «археологического» и «уликового» методов познания бессознательных и ускользающих от «наивного» взгляда исследователя явлений. Кроме того, клиническая «оптика», подобно микроскопу, настолько преувеличивает явления, как будто размытые в массовой норме, что заставляет вновь и вновь обращаться к их изучению в свете новых интегративных методологических парадигматик. К
последним можно, например, отнести методологию триангуляции, активно интегрирующую номотетические и идеографические, количественные и качественные (герменевтические и другие) методы, пока еще, как правило, изолированно применяемые в социальной и клинической психологии. Междисциплинарность современной науки, как замечает В. Н. Порус, это особая форма объединения научных сил, направленная на преодоления расколов и  трещин современной культуры путем творческого взаимодействия между различными методологиями, транскрипциями и метафорами [Порус; 2013]. В этом смысле, язык клинической психологии позволяет, как бы с помощью микроскопа, приблизить к исследователю  социальные явления, и сквозь призму индивидуальных «нарушений», «девиаций» отдельного человеческого Я заставляет лучше увидеть и прочувствовать явления макросоциального порядка.

Соколова Елена Теодоровна


Список литературы:
Алексиевич; 2013 - Алексиевич С. Время секонд хэнд. М.: Время, 2013;
Амбициозные и бессмысленные». Журнал «Эксперт», №3, 13 января, 2014), http://expert.ru/forum/expert-articles/31308/?page=1;
Андреева; 2012 - Андреева Г.М. Презентации идентичности в контексте взаимодействия // Психологические исследования, 2012, Т. 5, № 26. С. 1. URL: http://psystudy.ru (дата обращения: чч.мм.гггг);
Анкерсмит; 2007 - Анкерсмит Ф. Возвышенный исторический опыт. М.: «Европа», 2007;
Асмолов; 2012 - Асмолов А.Г. Оптика просвещения: социокультурные перспективы. М.: «Просвещение», 2012;
Арендт; 2008 - Арендт  . Банальность зла. Эйхман в Иерусалиме. М., «Европа». 2008;
Бауман; 2002 - Бауман З. Индивидуализированное общество. М.: Логос, 2002;
Бек; 2000 - Бек У. Общество риска. На пути к другому модерну. М., 2000;
Белинская; 2007 - Белинская Е.П. Неопределенность как субъективное переживание радикальных социальных изменений. // Белинская Е.П., Емельянова Т.П. (Ред.), Социальная психология: актуальные проблемы исследований. М.: Фонд Выготского, 2007. С. 43-62;
Брунер; 1971 - Брунер Дж., Олвер Р., Гринфилд П. Исследование развития познавательной деятельности / Под ред. П. Гринфилда. М., 1971;
Бурлакова, Олешкевич; 2011 - Бурлакова Н.С., Олешкевич В.И. Психологическая концепция идентичности Э.Эриксона в зеркале личной истории автора. М.: ООО «ИПЦ» «Маска», 2011;
Гусельцева; 2013 - Гусельцева М.С. Взаимосвязь культурно-аналитического и историко-генетического подходов к изучению социализации и становления идентичности в психологии. Психологические исследования, 2013, № 6(27), 2. http://psystudy.ru
«Другой народ» /http://besttoday.ru/read/5183.html/
Зинченко; 2007 - Зинченко В.П. Толерантность к неопределенности: новость или психологическая традиция? Вопросы психологии, М., 2007, № 6, с. 3-20;
Знаков; 2002 - Знаков В.В. Макиавеллизм, манипулятивное поведение и взаимопонимание в межличностном общении // Вопросы психологии. 2002. № 6. 45– 54;
Кернберг; 2000 - Кернберг О. Тяжелые личностные расстройства. М.: Класс, 2000;
Кляйн; 2001 - Кляйн М. Заметки о некоторых шизоидных механизмах. В кн.: Кляйн М., Айзекс С., Райвери Дж.,  айманн П. Развитие в психоанализе. М.: Академический проект, 2001;
Корнилова; 2010 - Корнилова Т.В. Принцип неопределенности в психологии: основания и проблемы.  Психологические исследования: электрон.науч. журн., 2010, № 3(11). URL: http://psystudy.ru  
Леви; 2011 - Леви П. Человек ли это? М.: «Текст», 2011;
Липовецки; 2001 - Липовецки Ж. Эра пустоты. СПб.: Владимир Даль. 2001;
Липский; 29.01.2014- Липский А. «Тоска какая-то». Новая газета, №9, 29.01.2014;
Магун, Руднев; 2010 - Магун В.С. Руднев М.Г. Нормативные ценности россиян и других европейцев» //Вопросы экономики. №12. 2010. С.107-130;
Марцинковская; 2013 - Марцинковская Т.Д. Социальное пространство: теоретикоэмпирический анализ // Психологические исследования. 2013. Т. 6, № 30. С. 12. URL: http://psystudy.ru (дата обращения: чч.мм.гггг);
Новопрудский С. «Рост ненависти на душу населения» (Газета.ру.от 24.01.14.). http://www.gazeta.ru/comments/column/novoprudsky/5863193.shtml)
Мацумото; 2003 - Психология и культура. Под ред. Д. Мацумото. Спб: Питер. 2003;
Порус; 2012 – Порус В. Н. Выбор интерпретаций, как проблема социальной эпистемологии // Эпистемология и философия науки. 2013. Т. XXXVIII, №4. С.5-13
Розенфельд; 2008 - Розенфельд Г. Деструктивный нарциссизм и инстинкт смерти /журнал практической психологии и психоанализа. 2008. №4 http://psyjournal.ru/psyjournal/articles/detail.php?ID=2624
Сакс; 2006 - Сакс О. Человек, который принял жену за шляпу, и другие истории из врачебной практики. СПб.; 2006;
Сартр; 2000 - Сартр Ж.-П. Бытие и ничто. М., «Республика», 2000;
Соколова; 2009 - Соколова Е.Т. Нарциссизм как клинический и социокультурный феномен. Вопросы психологии, 2009, № 1. С. 67—80;
Соколова; 2012 - Соколова Е.Т. Культурно-историческая и клинико-психологическая перспектива исследования феноменов субъективной неопределенности. Вестник Московского университета. Сер. 14, Психология, 2012, No.2, 37-48;
Соколова, Чечельницкая; 2001 - Соколова Е.Т., Чечельницкая Е.П. Психология нарциссизма: Учебн. Пособ. М.: Учебно-методический коллектор «Психология», 2001;
Труфанова; 2006 - Труфанова Е.О. Единство и множественность я в социальном генезе сознания. Эпистемология и философия науки. 2006, Т. . № 4, 154-166;
Тхостов; 2002 - Тхостов А.Ш. Психология телесности. М.: Смысл, 2002;
Фуко; 1997 - Фуко М. История безумия в классическую эпоху. СПб., 1997;
Эриксон; 1996 - Эриксон Э. Идентичность: юность и кризис. М.: Прогресс, 1996;  
Adorno, Frenkel-Brunswik, Levinson, Sanford; 1950 - Adorno T.W., Frenkel-Brunswik E., Levinson D.J., Sanford, R.N. The authoritarian personality. N. Y.: Harper and Row, 1950;
Akhtar; 1984 - Akhtar S. Identity diffusion syndrome // American Journal of Psychiatry. 1984. Vol. 141 (11). P. 1381–1384;
Bateman, Fonagy; 2004 - Bateman A., Fonagy P. Psychotherapy for borderline personality disorder. Mentalization-based treatment. Oxford: Oxford Univ. Press, 2004;
Bion; 1967 - Bion W.R. Attacks on linking. // Second Thoughts. L.: William Heinemann, 1967;
Hogg; 2007 - Hogg M.A. Uncertainty-identity theory. In: M.P. Zanna (Ed.), Advances in experimental social psychology. San Diego, CA: Academic Press, 2007. Vol. 39, pp. 70-12;
Witkin; 1981 - Witkin H.A., Goodenough D.R. Cognitive styles—essence and origins: Field dependence and field independence. New York: International Universities, 1981.

Транслитерация в формате BSI
Aleksievich; 2013 - Aleksievich S. Vremya sekond khend. M.: Vremya, 2013;
Ambitsioznye i bessmyslennye». Zhurnal «Ekspert», №3, 13 yanvarya, 2014), http://expert.ru/forum/expert-articles/31308/?page=1;
Andreeva; 2012 - Andreeva G.M. Prezentatsii identichnosti v kontekste vzaimodeistviya // Psikhologicheskie issledovaniya, 2012, T. 5, № 26. S. 1. URL: http://psystudy.ru (data obrashcheniya: chch.mm.gggg);
Ankersmit; 2007 - Ankersmit F. Vozvyshennyi istoricheskii opyt. M.: «Evropa», 2007;
Asmolov; 2012 - Asmolov A.G. Optika prosveshcheniya: sotsiokul'turnye perspektivy. M.: «Prosveshchenie», 2012;
Arendt; 2008 - Arendt Kh. Banal'nost' zla. Eikhman v Ierusalime. M., «Evropa». 2008;
Bauman; 2002 - Bauman Z. Individualizirovannoe obshchestvo. M.: Logos, 2002;
Bek; 2000 - Bek U. Obshchestvo riska. Na puti k drugomu modernu. M., 2000;
Belinskaya; 2007 - Belinskaya E.P. Neopredelennost' kak sub"ektivnoe perezhivanie radikal'nykh sotsial'nykh izmenenii. // Belinskaya E.P., Emel'yanova T.P. (Red.), Sotsial'naya psikhologiya: aktual'nye problemy issledovanii. M.: Fond Vygotskogo, 2007. S. 43-62;
Bruner; 1971 - Bruner Dzh., Olver R., Grinfild P. Issledovanie razvitiya poznavatel'noi deyatel'nosti / Pod red. P. Grinfilda. M., 1971;
Burlakova, Oleshkevich; 2011 - Burlakova N.S., Oleshkevich V.I. Psikhologicheskaya kontseptsiya identichnosti E.Eriksona v zerkale lichnoi istorii avtora. M.: OOO «IPTs» «Maska», 2011;
Gusel'tseva; 2013 - Gusel'tseva M.S. Vzaimosvyaz' kul'turno-analiticheskogo i istorikogeneticheskogo podkhodov k izucheniyu sotsializatsii i stanovleniya identichnosti v psikhologii. Psikhologicheskie issledovaniya, 2013, № 6(27), 2. http://psystudy.ru
«Drugoi narod» /http://besttoday.ru/read/5183.html/
Zinchenko; 2007 - Zinchenko V.P. Tolerantnost' k neopredelennosti: novost' ili psikhologicheskaya traditsiya? Voprosy psikhologii, M., 2007, № 6, s. 3-20;
Znakov; 2002 - Znakov V.V. Makiavellizm, manipulyativnoe povedenie i vzaimoponimanie v mezhlichnostnom obshchenii // Voprosy psikhologii. 2002. № 6. 45–54;
Kernberg; 2000 - Kernberg O. Tyazhelye lichnostnye rasstroistva. M.: Klass, 2000;
Klyain; 2001 - Klyain M. Zametki o nekotorykh shizoidnykh mekhanizmakh. V kn.: Klyain M., Aizeks S., Raiveri Dzh., Khaimann P. Razvitie v psikhoanalize. M.: Akademicheskii proekt, 2001;
Kornilova; 2010 - Kornilova T.V. Printsip neopredelennosti v psikhologii: osnovaniya i problemy.  Psikhologicheskie issledovaniya: elektron.nauch. zhurn., 2010, № 3(11). URL: http://psystudy.ru  
Levi; 2011 - Levi P. Chelovek li eto? M.: «Tekst», 2011;
Lipovetski; 2001 - Lipovetski Zh. Era pustoty. SPb.: Vladimir Dal'. 2001;
Lipskii; 29.01.2014- Lipskii A. «Toska kakaya-to». Novaya gazeta, №9, 29.01.2014;
Magun, Rudnev; 2010 - Magun V.S. Rudnev M.G. Normativnye tsennosti rossiyan i drugikh evropeitsev» //Voprosy ekonomiki. №12. 2010. S.107-130;
Martsinkovskaya; 2013 - Martsinkovskaya T.D. Sotsial'noe prostranstvo: teoretikoempiricheskii analiz // Psikhologicheskie issledovaniya. 2013. T. 6, № 30. S. 12. URL: http://psystudy.ru (data obrashcheniya: chch.mm.gggg);
Matsumoto; 2003 - Psikhologiya i kul'tura. Pod red. D. Matsumoto. Spb: Piter. 2003;

Novoprudskii S. «Rost nenavisti na dushu naseleniya» (Gazeta.ru.ot 24.01.14.). http://www.gazeta.ru/comments/column/novoprudsky/5863193.shtml)
Porus; 2012 – Porus V. N. Vybor interpretatsii, kak problema
sotsial'noi epistemologii // Epistemologiya i filosofiya nauki. 2013.
T. XXXVIII, №4. S.5-13
Rozenfel'd; 2008 - Rozenfel'd G. Destruktivnyi nartsissizm i instinkt smerti /zhurnal prakticheskoi psikhologii i psikhoanaliza. 2008. №4 http://psyjournal.ru/psyjournal/articles/detail.php?ID=2624
Saks; 2006 - Saks O. Chelovek, kotory  prinyal zhenu za shlyapu, i drugie istorii iz vrachebno  praktiki. SPb.; 2006;
Sartr; 2000 - Sartr Zh.-P. Bytie i nichto. M., «Respublika», 2000;
Sokolova; 1989 - Sokolova E.T. Samosoznanie i samootsenka pri anomaliyakh lichnosti. M, MGU, 1989;
Sokolova; 2009 - Sokolova E.T. Nartsissizm kak klinicheskii i sotsiokul'turnyi fenomen. Voprosy psikhologii, 2009, № 1. S. 67—80;
Sokolova; 2012 - Sokolova E.T. Kul'turno-istoricheskaya i kliniko-psikhologicheskaya perspektiva issledovaniya fenomenov sub"ektivnoi neopredelennosti. Vestnik Moskovskogo universiteta. Ser. 14, Psikhologiya, 2012, No.2, 37-48;
Sokolova, Chechel'nitskaya; 2001 - Sokolova E.T., Chechel'nitskaya E.P. Psikhologiya nartsissizma: Uchebn. Posob. M.: Uchebno-metodicheskii kollektor «Psikhologiya», 2001;
Trufanova; 2006 - Trufanova E.O. Edinstvo i mnozhestvennost' ya v sotsial'nom geneze soznaniya. Epistemologiya i filosofiya nauki. 2006, T.Kh. № 4, 154-166;
Tkhostov; 2002 - Tkhostov A.Sh. Psikhologiya telesnosti. M.: Smysl, 2002;
Fuko; 1997 - Fuko M. Istoriya bezumiya v klassicheskuyu epokhu. SPb., 1997;
Erikson; 1996 - Erikson E. Identichnost': yunost' i krizis. M.: Progress, 1996;
все статьи
Принять участие
* - обязательные поля
Заявка отправлена
Ваше сообщение успешно отправлено. В ближайшее время с Вами свяжется наш менеджер
Задать вопрос психологу
Задать вопрос психологу
* - обязательные поля
Заявка отправлена
Ваше сообщение успешно отправлено. В ближайшее время с Вами свяжется наш менеджер
Запись на прием
Запись на прием
* - обязательные поля
Заявка отправлена
Ваше сообщение успешно отправлено. В ближайшее время с Вами свяжется наш менеджер
Оставить заявку
Оставить заявку
* - обязательные поля
Заявка отправлена
Ваше сообщение успешно отправлено. В ближайшее время с Вами свяжется наш менеджер
Бесплатная консультация
Бесплатная консультация
* - обязательные поля
Заявка отправлена
Ваше сообщение успешно отправлено. В ближайшее время с Вами свяжется наш менеджер
Обратный звонок
Обратный звонок
* - обязательные поля
Заявка отправлена
Ваше сообщение успешно отправлено. В ближайшее время с Вами свяжется наш менеджер
Заказать консультацию
Заказать консультацию
Ваше имя
Ваш телефон
*
Ваш комментарий
Консультация
* - обязательные поля
Заявка отправлена
Ваше сообщение успешно отправлено. В ближайшее время с Вами свяжется наш менеджер